Vojna Abrama - Page 1 - 5ВОЙНА АБРАМА. Солдатский дневник. Март 2000 Меня зовут Наум Ладыженский. Я из поколения, опаленных яростной войной из поколения тех, кто вернулся, чтобы рассказать о тех, кто навсегда остался в нашей памяти. Остался в светлой ее части и в той, где ненависть до зубовного скрежета. И я сам начертил свою линию фронта, навсегда разделившую мою жизнь, до и после. Для меня война – это не только место для подвигов. На войне не только стреляют и умирают. На войне, пьют, поют, играют в карты, любят, ненавидят. Короче – живут. И при этом научились убивать людей. На войне убийство – это как бы и не убийство, а работа. Работа ежедневная и привычная…. Мое детство кончилось в июне 41-го и началась моя юность. И я не знал какая она будет эта юность и будет ли вообще… Ведь моя юность зависела от нескончаемой очереди в эту лавку, под названием «Война», где выдавали смерть. Ибо жизнь на войне всегда проходила под ее знаком. Смерть на войне бывала разная. Редко – героическая, чаще – будничная, иногда – глупая. Но всегда отвратительная. Июль 1941 Мне 17. Я на фронте. На самом что ни есть настоящем фронте. Как и многие наивные энтузиасты я боялся «не успеть» на войну. ИвотянаСталинградскомфронте.НатомсамомСталинградском фронте, который дает мне право сказать – я видел настоящую войну. А видна она лучше всего из окопа. Если я держу свою винтовку по команде «к ноге!» и к моей винтовке примкнуть штык, то смотрю я на него снизу-вверх… Зато под колючкой проползаю, не цепляясь за нее скаткой. Мы работали над этим изданием почти год. На нашем столе лежат копии запросов в Министерство обороны России, в различные российские организации. В нашем рабочем блокноте – адреса и номера телефонов тех, кто мог хоть что-нибудь расска зать или дополнить уже известное деталями. Мы очень благо дарны откликнувшимся! Перед вами – Дневник солдата. Одного из миллионов солдат, подаривших нам мирную жизнь, ценою своей. Одного из тех, кто выстоял в этой страшной войне. Лев Вайсман 6 7Наум Ладыженский. ВОЙНА АБРАМА. Солдатский дневник. Сегодня наш старшина Попенченко спас мне жизнь. С утра мы заняли новую линию обороны и стали окапываться. Каждый рыл себе окоп. Мне не повезло – свой окоп старшина рыл справа от меня. И с помощью своей луженой глотки и постоянным напоминанием на его близкие отношения с моей матерью, пытался втолковать, что «чем глубже, ... твою мать, ты, засранец, зароешься в землю, тем больше шансов, что после боя ты… поссышь». Но мы уже третий раз за неделю «выравнивали линию обороны», а перспективачерезденьопятьмахатьсапернойлопаткойприводила к тому, что наши окопы полного профиля, по определению старшины – «и мотню не закрывали». А мои соседи, особенно те, что подальше, явно сачковали и издали демонстрировали старшине глубину своих окопов, слегка присев. Ближе к полудню раздался крик: «Танки!» Они катились прямо на нас и в палящих лучах июльского солнца казались уродливыми чудовищами. Но далеко не сказочными. Они даже не стреляли, а просто крутанувшись гусеницами над окопами, проутюжили их вместе с нами. Вот тут я вспомнил и Бога, и в душу, и старшину… Танк, накрыв мой окоп, только обрушил его края и, обдав смрадным бензиновым выхлопом, двинулся дальше. Задыхаясь, я высунулся из окопа и увидел прямо перед собой топливные баки танка… Не знаю, мои ли пули пробили бак, но танк полыхнул как факел, а выскочившие из него фрицы, не сделав и трех шагов, срезанные пулями, нелепо взмахнув руками, попадали на землю. И на ней и остались… Следом загорелся еще один танк. Я полез из окопа. Старшина, весь измазанный землей, крикнул: ты куда? – Поссать, – ответил я и добавил, – ты же обещал, если окоп отрою во весь рост. Почти рядом – тошнотворный запах. Роятся мухи. Из земли торчит рука плохо зарытого трупа. И пальцы и кисть черные. Жара. Обстрел. Капли пота стекают из под каски и оставляют светлые дорожки на сером от пыли лице. 8 9Наум Ладыженский. ВОЙНА АБРАМА. Солдатский дневник. АВгуСТ 1941 Ползком подбираюсь к Сашке. Его, похоже, сильно зацепило. Он из пополнения и познакомился я с ним вчера. Давеча мы и двух слов не сказали – выкурили козью ножку на двоих. Помолчали. Всеготоиузналонем,чтоему19лет.Асутранемецсталнаседать… – Сашок, потерпи… вот, бинт наложу. – Это ты, Нёма? – Я, я. Ты береги силы, не говори ничего. – Не вышло... – Что не вышло, Сашок? – Пожить мне не вышло. – Что ты! Тебя в госпитале заштопают... Еще на твоей свадьбе погуляем! – Фрицы прорвались? – Нет, Сашок. Мы … А дальше Сашок не услышал, навсегда теряя сознание. До 19 лет он не дожил один день. А я подумал – а матери то как сообщить. Мы же и адресов друг друга не знали, не думали долго жить. А рядом умирал лейтенант Николай Варламов. Он выдыхал воздух с шипением, как проколотая камера – его легкие были изрешеченыосколками.Задыхаясьвкровавомкашле,онповернул голову, рядом с ним, посеченный шрапнелью, лежал на черной земле телефонист Тимофеев, так и не выпустив из руки трубку. Чуть дальше, обхватив контуженную голову руками, сидел прямо на земле Андрей Сидоренко и раскачивался из стороны в сторону. Остальные замерли в разных позах там, где их настигла смерть. А час назад нас было полтора десятка… Я так не хочу! Должна же быть какаято справедливость в мире! 10 11Наум Ладыженский. ВОЙНА АБРАМА. Солдатский дневник. мАрТ 2000 Я часто думаю – чем же тогда отличалась «война Абрама» от «войны Ивана»? В главном – ничем. Но только на самой передовой и русский и еврей были равны… перед смертью. Она то их не отличала. И под вой снарядов и градом пуль никто не обращал внимания, кто ты – еврей, грузин, татарин, русский, главное, – как ты воюешь. Да и некогда было разбираться в форме носа воюющему в передовой траншее, которому то на фронте скорее всего неделя жизни отпущена. Там мысли одни, как бы до рассвета дожить, да о сухаре ржаном и котелке с гороховым концентратом. Но это на передовой. А подальше, где пули не мешают мыслительным процессам – на переформировании в тылу или госпитале всегда находились «специалисты» по еврейскому вопросу. Из тех, кому с началом войны немецкая пропаганда 12 13Наум Ладыженский. ВОЙНА АБРАМА. Солдатский дневник. вбила в головы, что «Во всем жид виноват, что из-за евреев война, что немцы пришли на Советскую землю только евреев и коммунистов резать. Особенно в пехоте среди бойцов много народу было малограмотного, так что, они такую немецкую пропаганду принимали за чистую монету. НаСталинагавкать–опасно,Гитлерапроклинать,такэтокаждый день делаем – уже неинтересно. А тут на тебе: дежурный виновник всех бед на свете – евреи. Тут то и понеслось – «Жалко, что вас всех Гитлер не дорезал». И нередко в атаках в спину евреям стреляли. Я таких случаев несколько знаю. А в плену, часто находился «добрый украинский друг», который с легкой душой, и даже не за миску баланды, выдавал товарища-еврея немцам на расстрел… Как было с моим старшим сводным братом Моисеем, которого в армии «для простоты» упорно звали Михаилом, а офицеры сослуживцы – Мишей. Еще до войны он носил на петлицах четыре шпалы полковника. А в 1941-ом командовал частью в Белоруссии и попал в окружение. А дальше – плен. И даже не плен, а с ходу на расстрел. Не успела стихнуть немецкая команда: «Евреи, коммунисты и офицеры – шаг вперед!», как услужливые хохлы из его же части, затыкали в него пальцами и озвучили все три его ипостаси: «та ось він жідяка, комуніст і полковник!». Немцы удивительно быстро поняли «українську мову» и сразу поставили к стенке Моисея, рядом его замполита Ивана и еще восемь человек подозрительно еврейской внешности или офицерской выправки. В спешке руки им не связали. Иван, которому успели разбить прикладом лицо, проговорил, сглатывая кровь, – Кажись, Миша, на ихнем празднике нам не хер делать – ты рви налево, а я направо… Их побег прямо из-под расстрела удался. Несмотря на спущенных овчарок и автоматные очереди по ним. Моисей выбрался через знаменитые белорусские болота, где ползком, где «на авось», по пути питаясь чуть ли не травой и ветками. Но до «своих» дошел. И получил от них в награду… 15 лет лагерей. Кстати, на пересылке он встретился со своим замполитом Иваном, которого также «наградили». Практически Моисей всю войну просидел и вышел в 56-ом. Немного осмотрелся на свободе и получил еще 15 лет. Но это уже другая история. А я до конца войны считал Моисея «без вести пропавшим», как значилосьвскупойбумажкеизвоенкомата.Апропавшихбезвести сильно преследовали как бы даже в их отсутствие. Не платили семьям пенсии и, вообще, они считались чуть ли не врагами народа. Но позже появилась даже песня, которая должна была свидетельствовать, что дескать ничего подобного – к пропавшим без вести мы тоже хорошо относимся. Как минимум в песне…. И подведен героям счет, Еще не все пришли с войны, Не все, а родина их ждет. Пришли домой дожившие, Пришли домой погибшие, И лишь пропавших без вести Так много лет, все нет и нет. Но возвращаясь к вопросу «товарищеского» отношения к лицам еврейской национальности на фронте и в плену, должен заметить, что были и такие что спасали… Всякие были… Лучшая похвала под свист пуль, которой я удостоился: ты, Наумка не еврей, ты смелый, ты наш, русский… И это говорилось искренне. И настолько все уверовали в мою несомненную при надлежность к русскому народу, что уже позднее, наш полковой писарь, заполняя наградной лист на меня, не минуты не сомне ваясь, написал: «Ладыженский Наум Исакович, год рождения – 1924, национальность – русский»… А наш батя, то есть командир нашего полка подписал этот наградной лист по всей форме: «Командир 897 артиллерийского полка, 333 стрелковой, Синель никовской, Краснознаменной дивизии ордена Суворова – гвардии майор Савелов». 14 15Наум Ладыженский. ВОЙНА АБРАМА. Солдатский дневник. А вот сразу после войны в стране начался такой дикий разнуз данный антисемитский шабаш на каждом шагу, что покойный Геббельс был бы доволен. «Пролетарский интернационализм» в советской стране приказал долго жить… ДЕКАбрь 1941 Немец сегодня как с цепи сорвался, Шквальным огнем он буквально прижал нас к земле. Мы распластались на дне окопов, а кусочки мерзлой земли вперемежку с угрожающе шипящими осколками отбивали на наших касках танец смерти. – И где только немцы снаряды берут, у них что они никогда не кончаются, – скорее для себя – не для нас озабоченно про ворчал старшина, – как привяжутся, мать их…, то конца обстрела ждешь как бабу на сеновале. Наум, – чуть ли не ползком добрался до моего окопа взводный Решетилов, – ты вот что, голубчик, видишь вон тот бугорок, так надо до него добраться и посмотреть откуда это фриц жарит по нам из минометов. А я уж скорректирую наших артиллерис тов – чтобы сделали из них мокрое место, а то палят в белый свет, как в копеечку, – и добавил, – ты же у нас самый юркий… Но оба мы прекрасно понимали, что ползти придется по «ладошке», а у фрицев тут не то что метр, каждый сантиметр пристрелян и единственное укрытие – тела наших погибших товарищей, после трех неудачных попыток выбить немцев именно изза того бугорка… И не такой уж я юркий, а просто ростом не каланча. И взводный явно рассчитывает – авось не попадут. Я кивнул и сказал – пусть только стемнеет маленько, фрицам труднее будет за трупами меня разглядеть. Когда я перевалил через бруствер, казалось, никакая сила не заставит меня сдвинуться с места. Да и отчаянным храбрецом я тоже не числился. Но есть, оказывается, в человеке какая то пружинка, которая, когда надо буквально выбрасывает его за пределы инстинкта самосохранения. Знать бы еще где она встроена… 16 17Наум Ладыженский. ВОЙНА АБРАМА. Солдатский дневник. До ближайшего «укрытия» я прополз, не подымая головы и вплотную прижавшись к неподвижному человеку, наметил себе следующую цель. Но немцы, то ли заметив движение, то ли для острастки неожиданно начали решетить пулеметными и авто матными очередями тела наших убитых товарищей, особенно те, которые лежали на боку. А я именно таких и выбирал. И каждый злой удар пуль в них я ощущал буквально физически – ведь прикрывая меня живого, они продолжали воевать вместе со мной. И я относился к ним как к живым. И переползая от одного к другому, благодарил их, шепча пересохшим ртом, – Спасибо, браток… я расскажу всем о тебе, если вернусь. Так я с помощью моих мертвых товарищей добрался до бугорка и заглянул за него. И ничего не увидел! Кроме одной, двух коротких вспышек света, прорвавшихся из открываемых дверей блиндажей. Но блиндажи – не моя цель. Пока я отчаянно соображал, как заставить немчуру засветить свои минометы, взводный своим звериным чутьем наверно догадался о моих проблемах и приказал открыть шквальный огонь по немецким траншеям из винтовок, автоматов и даже пулемета. Немцы, воевавшие по расписанию, озверели от неурочной стрельбы и я засек огни минометного залпа по нашим. Так вот почему наши молотили по ним и никак не могли достать. У войны есть свои законы. Но тут немцы случайно поставили минометы намного левее стандартных позиций и те оказались вне зоны накрытия нашей артиллерии. Это я и сообщил взводному, когда вернулся к своим. Через полчаса немецкие минометы приказали долго жить. Надеюсь, вместе с их обслугой. Немцы в отместку накрыли наши траншеи из пушек. Осколками убило разведчика и тяжело ранило связиста, а меня так стукнуло головой о бруствер, что я потерял сознание. Когда пришел в себя понял, что лежу на плащ-накидке. Но поразила тишина. Все вижу, но голова чугунная и ничего не слышу. Кровь из носа остановилась, а я никак не могу оклематься. Меня на носилках доставили в медсанбат, который был тут же на переднем крае. И только тут я увидел каким опасным и каторжным был труд медиков переднего края. Хирурги работали круглосуточно под взрывами бомб и снарядов, в операционных палатках, парусина которых была иссечена осколками, ночью при свете «катюш» – светильников из сплющенных гильз с фитилями, заполненныхкеросином.Ивсе–отврачейдосанитарки,окружали раненных теплом и заботой. Похоже, что человеческое не так легко вытравливается. Даже в нечеловеческих обстоятельствах. После медсанбата, меня направили на краткосрочные курсы артиллеристов. Не верится, что я сплю в нормальной кровати! Это тебе не спать в мокром, наспех вырытом окопчике, да еще рядом с убитыми. Или, в лучшем случае, в блиндаже, со снарядным ящиком под головой. Ведь мы в окопах жили месяцами не раздеваясь. Только переобувались.Сапогстянул,портянкуперемоталдругимконцом. Она на ноге и подсохла. А вместо одеяла обходились шинелью. Она всегда была с солдатом – зимой на плечах, летом в скатке. И, честно говоря, мы предпочитали оборону наступлению. И дело тут не в патриотизме. Наступление не позволяет обжиться в одном месте Кое как отрыл укрытие, бруствер отсыпал, чтобы стрелять было удобнее, а уже звучит команда – «Вперед!» и опять роешь как крот. Другое дело – линия обороны. Зарылись в землю, построили хороший блиндаж. Под землю ведет отверстие, потом ступеньки земляные, на дверях плащ-палатка, внутри проход, а по бокам нары, покрытые соломой… Правда, в наступлении, когда мы выбивали этих гадов из их укреплений, мы занимали их блиндажи. Чего там говорить – блиндажи у немцев были добротные, стенки выложены березой, на нарах настелена солома, внутри всегда было тепло. 18 19Наум Ладыженский. ВОЙНА АБРАМА. Солдатский дневник. ДЕКАбрь 1941 Наши курсы расположилось почти у реки, на берегу которой стояла батарея из четырех зенитных орудий. Боевые расчеты каждого орудия состояли из слушателей нашего курса. Мы в спешке изучали тактику, устройство зенитных орудий и даже устройство автомобиля – ведь эти орудия были на автомобильной тяге. Хотя таскали мы их и на лошадях и даже перекатывали вручную. Как говорил ротный: «Навались, артиллерия! Чем вы хуже лошадей: один солдат – одна лошадиная сила…» Но это было позднее, когда нас допустили к этим самым орудиям на берегу. А пока премудрости артиллерийского дела приходилось нам изучать больше теоретически. Ведь на всю науку нам было отпущено всего три месяца – фронт не мог ждать. С макетами орудий мы совершали и маршброски – солдаты «кони»запрягалисьвоглоблии«скакали»,aпотомманеврировали, поворачивали в стороны, ставили «орудия» на «огневые позиции», окапывали. Расчеты осваивали порядок и быстроту своих действий: ящичные, подносчики, установщики отрабатывали слаженность своих действий на «снарядах»поленьях. Наводчики, замковые, заряжающие учились приводить «орудия» к бою, нацеливать «ствол» и открывать «огонь» по противнику. После курсов я отправился на фронт и сразу в бой, но не желторотым окопным бойцом, как в июле 41го, а «Богом войны», как на фронте называли артиллеристов. Я стал наводчиком орудия 333ей стрелковой дивизии или короче – в «трех тройках», как между собой мы называли свою дивизию. 20 21Наум Ладыженский. ВОЙНА АБРАМА. Солдатский дневник. яНВАрь - ФЕВрАЛь 1942 Выгрузились мы темной ночью Тракторы на формировке батарея не получила, поэтому орудия прямо с платформ откатываем на себе. Работаем тяжко. Неожиданно в кромешной тьме послышались далекие раскаты орудийных выстрелов. Нас, новоиспеченных артиллеристов, эти реальные выстрелы настораживают и пугают своей неизвестностью. Особенно пугает, что выстрелы слышаться с разных сторон: и не разберешь, где наши, где немцы. Неприятный холодок пополз по телу – не по падем ли мы в какуюнибудь ловушку или окружение. – Неужели и тут немцы жмут, как под Сталинградом? – ни к кому не об ращаясь озабоченно проговорил пожилой заряжающий Панков. И повернулся ко мне: – А немцы далеко отсюда, как ты думаешь, Нема? – Должно быть, далеко, если нас выгрузили здесь, – предположил я. – Хрен тут поймешь, со всех сторон стреляют, – не успокаивался Панков. Выстрелы смолкли. Сморенные уста лостью бойцы, устроившись где попало, заснули. Мне не спится, я никак не могу представить себе, как мы под утро на лошадях, запряженных в орудия, будем форсировать реку. Лед то уже совсем тонкий, считай, мартовский, ненадежный – февраль заканчивается сегодня… Да тут еще в памяти опять возникли два эшелона, которые встретились на пути сюда, – один с ранеными, а второй – с искореженным горелым металлом, я тогда ужаснулся: что же с людьми там делается, если так корежит железо? мАрТ 1942 И пришло время переправы, лишившей меня сна. Мои самые худшие предположения оказались лучше реальности. Стрельба уже шла со всех сторон. Переправляться нужно было немедленно – нас могли накрыть огнем артиллерии или минометов в любой момент. На голом берегу реки мы были как на ладони. Прямо перед нами, противоположный крутой берег. 22 23Наум Ладыженский. ВОЙНА АБРАМА. Солдатский дневник. Пехота справа и слева уже начала переправляться и карабкаться на ту сторону. Но как нам переправить орудия, по совсем тонкому льду, как поднять пушки на практически отвесные земляные кручи. «Начать переправу!», – командует наш комбат. Мы, сняв с себя шинели, кидали их на лед под копыта лошадей, под колеса батарейных орудий, чтобы уменьшить скольжение. Двигались вперед, перенося шинели по ходу движения батареи. Лошадь, которую вел под уздцы Борис, почуяв затрещавший лед, всхрапывая и скользя, попыталась вырваться. Борис буквально повис на поводьях, пытаясь удержать лошадь. Под лед попа дешь, – закричал я ему. Это лучше, чем в штрафбат, – огрызнулся Борис, отрезая постромки и освобождая лошадь. Орудие чудом удержалось на краю полыньи. А ошалевшая лошадь отчаянным прыжком перемахнула через полынью, протащив за собой по воде Бориса. Он так и не выпустил поводья из рук в борьбе за казенное имущество. В штрафной батальон он не попал, зато мы встретились с ним после войны в лагере на Колыме… Но это уже другая история. Февраль 2000 Сноваисновазадаюсебевопрос:«Накойчертявсевремяпытаюсь вспомнить и записать какие то свои мысли, события, разговоры?» У меня какая-то навязчивая идея собрать материал и со временем правдиво написать про это великое время. Конечно, написать обо всем можно будет, когда все будет еще раз пережито, передумано и оценено. С другой стороны, потребовалось более полувека, чтобы осознать то, что происходило вокруг меня и с нами в те страшные дни. Уходит из жизни наше поколение фронтовиков окопников. Поколение, видевшее фашистов не на штабной карте, а через прицел автомата, орудия и часто в рукопашной схватке, кто на своей шкуре испытал мощь фашистской армии первых месяцев войны, горечь отступлений и радость победы. Февраль 1942 Слышно как комбат кричит в трубку полевого телефона: Что ты говоришь? Закрепились прочно? Понятно – тульские самовары прибыли, так что я понимаю – чаепитие состоится! «Тульские самовары» – это 82-мм минометы, сработанные тульскими оружейниками. Миномет – грозное оружие! Онстрашнеедажеартиллерийскихснарядов.Осколкиотнихлетят вверх – прижался к земле и спасен. А от минометных осколков очень трудно уберечься – они летят низко над землей. Немцы как огня боятся наших «тульских самоваров». Про эти «самовары» еще перед самой войной пел ансамбль Александрова: …Тульский чай совсем не сладкий Для непрошеных гостей – И вприкуску, и внакладку Прожигает до костей. Подается чай с припаркой И горячим леденцом, Самовары тульской марки Пышут жаром и свинцом. А пока в бой не вступили минометчики, мы кроем по немцам из своего, родного… Гансы, привет от тёти Моти! – кричит Сашка из Ростова, и нажимает спусковую скобу орудия. Почему привет от тети Моти? А почему от тети Моти, почему не от нас? Или от себя лично? Разве все мы не желаем извести это сучье племя под корень? Март 1942 Именно сегодня комбату позарез не хватает данных о том, «что там у немцев» и разведчикам уже трижды обещали штрафные роты и разливанное море водки. В это подразделение народ подбирался шустрый. Взять хотя бы якута Колю. Вообще то имя у него по-якутски мудреное – Кескиль. Поди выговори. Вот его быстренько и окрестили Колей. И ростом он вроде с меня –
Vojna Abrama - Page 1
Vojna Abrama - Page 2
wobook